Блоги

Привет, Пермь или, как выкурить засидевшихся гостей!

Поезд, выматывая последние нервы ожидания, шёл до станции пешком… Казалось, что стрелки часов идут не вперёд, а назад, и никогда уже не появится этот долгожданный перрон…
Глаза мгновенно выцепали в толпе встречающих четве-юродного брата – опять сработала родная кровь, хоть не видела его ни разу. О его существовании узнала только четыре года назад, когда забросила своё объявлении о предках Субботиных на Уральский генеалогический форум. Первый, кто поймал меня там за хвост, был Валера. Потом мы почти два года искали документальные доказательства, что мы одной крови. И вот первая встреча! Он признался, что тоже мгновенно высчитал меня в толпе пассажиров.
Позже присоединились наши троюродные тётушки, которых мы уже вдвоём с Валерой нашли год назад среди моря уральских Субботиных.
Было видно, что брат бесконечно рад нашей встречи. По-мужски, безоговорочно приказал: «Берём машину и едем ко мне. Там мама уже режет торт!»




Мама оказалась восьмидесятилетней озорной девчонкой, которая ежеминутно подскакивала то за тарелкой с пирожками, то за тортиком, то за мерзавцем-тараканом- лазутчиком из магазина, что основался недавно в подвале дома.
Имя её было таинственное и сказочное – Маина…Почти , как Наина в "Руслане и Людмиле". На вопрос, что это за необычное имя такое, она хихикнула: «Да, Майка я, но тогда была мода на всяких ОктябрИн и СталИн, вот и стала я МаИна»

Брат трепетно счастливым голосом рассказывал и рассказывал, всё, что знал, нашёл по нашему роду. Рассказ его был сумбурным, перемешанным, как будто он боялся, что вот уедут мои уши и больше никогда не приедут, а других просто не будет. Приходилось втискивать уточняющий вопрос, о ком конкретно идёт сейчас речь. Иначе потом не смогу разобраться в диктофонных записях. Да важно-то даже не что рассказывал, а как! А рассказывал он, с плохо скрываемым, счастьем )))

Наши пять голов зависли над генограммой обширной родословной, пытаясь разобраться, кто кому кем приходиться и по какой ветке.
Маине тоже нужны были наши уши, чтобы сообщить (а, может быть, и пожаловаться), как она «выкуривала», засидевшихся за полночь, приятелей сына.
Комната-то проходная, спать уже пора
- Ребята, вот этот стол надо переставить…
- Ребята вот это шкаф надо разобрать….
- Ребята, диван надо выбросить…
- А когда, тётя Маина? Время час ночи! Давайте, потом?
- Нет, ребятки, нет! Только сейчас! Сейчас же выбросить!
До выбрасывания мебели среди ночи дело так и не дошло. Полуночные посиделки постепенно растворились к удовольствию Маины.

Вот такие милые впечатления от первой встречи с роднёй

Красная шапочка или куда мы едем?

Почему мелкокалиберные люди всегда так серьёзны, строги и даже суровы? И если уж они выбирают себе собаку, то непременно огромную и даже две или три… Если выбирают партнёра, то обязательно такой высоты и размера, что, если их двоих соединить и перемешать, а потом снова разделить, то должно получиться две весьма внушительные персоны. Ну, а уж коли галстук повязать, то всенепременнейше с огромным узлом и в руках большой двухзамковый портфель…

Крохотная дощечка-проводница своей неприступной серьёзностью приводила всех обитателей вагона к стойке «смирно!». Кукольная серая с красненькими вкраплениями униформа, и без того безобразно, по нашему обыкновению, сшитая, смотрелась на этой девочки-былиночке, ну, совсем как старый, потерявший форму, мешок. Чувствовалось, что проводница изо всех сил, вероятно, на руках, пыталась хоть как-то подогнать китель под свой размерчик. Завершала же этот живописнейший образ огромная красного фетра шапка, в виде перевёрнутой скороварки, только без ручки, непонятно, каким образом удерживающаяся на ушах. Вот именно эта шапка и вызвала неописуемый интерес и восторг у пассажиров, когда толпа вывалилась на станции подышать свежим воздухом. Люди не разбежались, как обычно, по киоскам, а окружили наше чудо полукругом и с нескрываемым любопытством пытались разгадать, как это шапка умудряется оставаться на месте, а канопущатое личико проводницы вертится под скороваркой то налево, то направо. Шапка парила отдельно, а голова отдельно…Кио отдыхает…

Подъезжаем к станции. Раздаётся строжайший голос нашей дюймовочки по микрофону: «Граждане пассажиры! Наш поезд прибывает на станцию НОВГОРОД. Стоянка пятнадцать минут!» Объявление для глухих было повторено трижды. И это не вызывало сомнения, что мы подъезжаем именно к Новгороду. В рядах граждан пассажиров прошёлся робкий ропот, переходящий в панику: «Куда нас везут? Едем ли мы на восток или поезд свернул на север?» Кто-то разумно вставил: «Ну, что вы, товарищи-господа! Просто проводница знает только этот маршрут и только один Новгород. А Нижний он или в Верхний, или просто Новгород, какая разница?!»
Довершил процесс успокоения голос проводницы: «Наш поезд Москва-Екатеринбург отправляется из Нижнего Новгорода в Екатеринбург…»
Мы едем на восток…

В июне 2016 г. совершила "поломничество" по местам моих предков в Пермский край. Об этом бредил и мечтал мой папа. Это путешествие - как исцеление больной Души моей после горя потери сестрёнки и логическое завершение основного этапа поиска огромного пласта родословной.
Читать надо по очереди по главам.

В моём Путевом Дневнике использованы не только мои фотографии, но и фото, сделанное моим братом Валерием. фотографии из семейного архива Субботиных-Поспеловых. А также, фотографии и материалы из открытых опубликованных работ краеведов Симонова В.И и Кабанова Н.Н., путеводителей по п. Ильинский и статей по истории Пермских городов.

Я еду на восток...

Еду на восток...Поезд тронулся и душа как-то сразу затихла...появилась внутренняя улыбка... Я еду на прародину моих предков в Пермский край... там уже ждут , найденные мною родственники, о существовании которых я не знала ещё год назад. Впереди встреча в музее Пермского Университета , который основал и был первым его ректором брат моего дедушки - Покровский Константин Доримедонтович. Везу им в подарок материалы, которые нашла о его трагической судьбе...Пришло время отдавать...

Я еду навстречу ночи на восток. Поезд тронулся… Душа как-то сразу раскрылась и затаилась… Как же я люблю эту творческую тишину умиротворения… За спиной остались шесть тяжёлых лет, особенно последние три года.
Душа скукожилась от боли, сердце исплакалось без слёз, крик и стон зацепился где-то в горле…
Замкнутое пространство квартиры удавом обвило всё тело…
И вот… я еду на восток…полечить свою истерзанную душу, зализывать раны новыми впечатлениями и дорогой… Тело, сердце вспоминает то состояние тихой радости, когда моя жизнь проходила в дороге по путям и весям наших просторов…встречи с друзьями, любимое дело и ощущение свободного вдоха.
Люблю поезд, смотреть в окно. На самолёте совсем не то: раз и ты уже как из пламя в полымя за шкирку… А где этот трепет ожидания, эти бесконечные леса, кто-то машущий проходящему поезду – мне, да, именно мне… А ещё загадывание желаний и подсчёт вагонов товорняка, как ответ…
Жаль, что на перронах уже всё тоскливо цивильно и нет суетящихся бабушек и тётечек с кулёчками ягод и с пушистыми, румяными, жареными, опасными, но до одури аппетитными пирожками…
Ностальгия…
Как здорово, что я еду в поезде на восток…не в отпуск, а в неизвестность, в ожидании и предчувствии... Прочь таблетки, микстуры…дорога – вот живица для душевных ран…
Вот ведь интересно: когда раньше приезжала на Урал, то сразу возникало это чувство тихой радости – МОЯ земля… И, говорите после этого, что кровь не подсказывает сердцу, где родной дух предков живёт до сих пор.
Я еду на восток….
Леса за окном бесконечные. Сколько ж у нас земли расчудесной. Конечно, зырится на наши просторы заграница, втиснутая, как кильки в бочку… А кто мешал раньше в холод и болота? Селились туда, где потеплее…
Ну, это я так…от распирающего необъятья просторов русских…Как та соседка пошустрее, что успела занять в предквартирном холле углы поудобнее для свалки своего бесчисленного барахла …
Заглянула в себя: и что это я вдруг…? А-а-а-а, понятно: леса, леса, леса… поля заброшенные и хибарки обходчиков путей вдоль дороги, как и двадцать лет и сорок лет, и шестьдесят лет назад…Обидно… Вот и квакаю из болота…
Ну, да, ладно…. Сейчас не о том… Никакого пессимизма – кыш из меня, змея!
Леса-леса-леса, зелень-зелень-зелень такая, что всегда казалось, это зелёная кучерявая перина. Вот как выскочу на ходу из окошка и нырну в эту перину – мягкая, пахучая… и никаких тебе кровососущих и веток-царапок там вовсе нет…Одни птички чирикают…
А на днях мой попугай Маркуша, прогрыз сетку на балконе и, дурашка, отправился в путешествие прямо на улицу… Глупый, глупый птах… Он к нам так же прилетел голодный и измотанный на подоконник, и так же улетел через двенадцать лет сытой жизни в клетке…
Сестрёнка мне как-то сказала: «Птичка в клетке – это абсурд!»
Согласна…Маркуша хоть и родился в клетке, но душа просила свободы и полёта, балкона ему мало…
Вот и я так: лучше один раз взлететь в высь без оглядки, чем всю жизнь ползать по земле носом вниз… Ну, и наплевать, что потом хлопнусь об землю! Зато небо видела!
Я лечу на поезде на восток…

(продолжение следует)

Оставайся расслабленным. Научись смотреть за улитками. Сажай невозможные сады. Пригласи кого-то опасного на чай. Сделай маленькие указатели, которые говорят ДА! и повесь их повсюду в своем доме. Подружись со свободой и неизвестностью. Смотри вперед мечты. Плачь во время фильмов, ничего в себе не подавляй. Качайся как можно выше на качели в полнолуние. Не старайся быть совершенным. Не напрягайся. Делай это из любви. Спи хорошо. Отдыхай глубоко. Дари деньги. Делай это сейчас. Деньги последуют, придут и вернутся. Верь в чудеса. Много смейся. Празднуй каждое неповторимое мгновение. Принимай лунные ванны. Имей дикое воображение, трансформирующие сны и совершенное спокойствие. Рисуй на стенах. Представь себя в роли волшебника.
Балуйся с детьми. Слушай пожилых людей. Откройся. Нырни вовнутрь. Будь свободен. Благослови себя. Играй во всем что есть. Развлекай своего внутреннего ребенка. Ты невинность. Выстраивай крепости из полотенец. Промокни под дождем.

Будь счастлив.
Обнимай деревья.
Пиши любовные письма
Источник: Дмитрий Соколов — Книга сказочных перемен

Шарик

Они сразу, с первого взгляда невзлюбили друг друга. Так бывает. Порой, одного взгляда достаточно, чтобы это понять. Никто не видел, как произошла первая встреча старпома мощнейшего ледокола и простого, безродного, черно-серого лохматого пса по имени Шарик, невесть каким образом оказавшегося на борту.
Моряки - народ ответственный и дисциплинированный, а потому обычно с трудом решаются принести на судно какую-нибудь живность, понимая свою ответственность и перед бессловесной тварью, и перед руководством. Животное – оно и есть животное. Оно не понимает, что судно – это храм, средоточие чистоты и порядка, и живет так, как и предписано ему самой Природой.
Ледокол – это совершенно особое судно. Ледокол – это боец, вечно делающий свою работу там, куда многие даже носа не сунут. Льды, морозы, долгие полярные дни Арктики и такие же долгие ночи Магадана - это и есть среда обитания ледоколов. Если терминология вокруг жизни обычных судов звучит как «рейсы, заходы, стоянки, встречи, погрузки-выгрузки, переходы», то терминология вокруг жизни ледоколов совсем иная. Такие слова как «навигация, разведка, тактика, караван, проводка, сжатие, преодоление, форсирование и т.д.» определяют ее суть.
Под стать задачам и люд, населяющий ледоколы, подбирается особый. Каждый из них мог бы работать на судах, бродящих между жаркими странами, на белоснежных лайнерах, но они, однажды попав на ледоколы, так к ним и прикипели. Не все. Те же, которые оставались, входили в особую, очень почетную среди моряков касту «ледокольщиков» навсегда, отдав этому делу свою жизнь и душу.
Именно таким и был Василий Викторович - большой, суровый и требовательный старпом на этом красавце-ледоколе. Все здесь сверкало! Черный, как воронье крыло корпус, ярко-зеленая палуба, нарядно - желтая надстройка. Любовно выкрашенный, с «отбитыми» неравнодушными руками матросов филенками и бордюрами, с отдраенной до солнечного блеска латунью и умело залакированным деревом, ледокол был воплощением профессиональной любви и гордости экипажа, да и всего пароходства . И всё это было объектом ежедневных и ежеминутных забот старпома, душу вынимавшего из боцмана и палубной команды ради всей этой красоты и порядка.
И вот, с появлением на борту Шарика, вся эта красота оказалась под угрозой. Ну, не был он виноват в том, что, согласно всем собачьим уставам, должен был…, нет, он просто обязан был пометить все углы и предметы на своей территории! Кто мог посягнуть на его права в море? Никто! Вокруг были одни белые медведи, да моржи с тюленями. Однако же, с псом никто об этом не беседовал, никто ему не объяснил, что нет смысла делать этого… Вот он и метил все вокруг с веселым, задорным видом поднимая лапу, ни на секунду не сомневаясь в правильности и благородности этого занятия.
Делая обходы, Василий Викторович с каждым днем мрачнел все больше и больше, невольно «читая» следы деятельности Шарика на свежевыкрашенных дверях, механизмах и углах.
Было и еще от чего мрачнеть. Шарик должен был куда-то ходить время от времени, чтобы сделать то, что делают все живые существа на этом свете. Конечно же, он ходил и исправно делал все, что положено природой. Следы этой «деятельности», которые не успевали вовремя убрать матросы, время от времени попадались старпому на глаза…
Шарик, появившись на судне, немедленно стал любимцем команды. Каждый считал своим долгом приберечь с обеда или ужина и, погладив пса, дать ему что-то вкусненькое. Истосковавшись по дому, по земле, по траве и лесу, в море люди становятся сентиментальными и возможность прикоснуться к теплому, отзывчивому существу не могла не вызвать целую волну интереса к псу. Это понемногу превратилось в ритуал. Все бы ничего, да экипаж ледокола – больше сотни человек, и Шарик заметно стал округляться, попутно наращивая свою «деятельность» на палубе.
Ходили старпом и Шарик разными бортами. При встречах старались быстрее свернуть куда-нибудь. Боцман, всегда бывший одним из лучших боцманов в пароходстве, теперь регулярно получал выволочки за очередные «гостинцы». Он почернел от переживаний и время от времени «отсыпался» на матросах…
Экипаж напрягался все больше и больше, нервничая и прекрасно понимая, что долго так продолжаться не может. С одной стороны, все прекрасно понимали старпома и боцмана, а с другой… все боялись и подумать, что может произойти дальше. Ситуация медленно, но верно приближалась к кризису.
Напряжение достигло своего апогея, когда случилось то, что случилось.
Ледокол с натугой, содрогаясь и скрипя бортами по тяжелому арктическому льду, шел в сплошных ледяных полях, пробивая канал каравану из трех сухогрузов. Лето, солнце и мороз. Обычная работа в Арктике. Большие и малые льдины, недоперемолотые мощными винтами, выворачивались из-под кормы пенными бурунами всклокоченной ледяной воды. Суда, идущие за ледоколом, старались держаться ближе, чтобы не зажало затягивающимся каналом. Двести-триста метров от кормы ледокола, не более. На мостиках напряженная тишина. Только гудение приборов. Рулевым не нужно команд, они знают что и как делать в плавании за ледоколом в караване. Лишь изредка раздаются короткие фразы с ледокола по каравану. Чуть с хрипотцой, голос Василия Викторовича в эфире звучит спокойно и уверенно.
- Дистанцию держите, не отставайте… Будет очень трудно – скажите, сбавим немного…
Все как всегда и вдруг на мостике ледокола , словно выстрел, звучит:
- Шарик за бортом!
Никто не успел еще как следует осмыслить случившееся, когда раздались четкие команды.
- Стоп машины. Вахтенный помощник, движение по инерции. Боцмана, крановщика и матросов срочно на корму. Каравану – стоп машины.
Пока вахтенный помощник приказывал каравану застопорить двигатели, стапом был уже на кормовой палубе. Там были уже боцман и матрос.
- Боцман, на кран! Ледянку – за борт.
Ледянка – это небольшая шлюпка на корме, которой в случае аварийной необходимости пользуются во льдах. Старпом и матрос с ходу прыгнули в нее и подцепили стропа к поданному уже крюку крана. Ледянка взмыла над палубой и быстро опустилась в канал, заполненный битым льдом и ледяной кашей.
Шарик уже из последних сил держался передними лапами за кромку канала. Ни скулить, ни выпрыгнуть на лед сил у него уже не было. Сухогруз неотвратимо приближался. Остановиться в ледяном канале караван не мог.
Мощные взмахи веслами и старпом, свесившись с носа шлюпки, практически под носом движущегося по инерции сухогруза, выхватывает несчастного пса и мокрого сует его себе за пазуху.
Мало кто видел все происходящее на корме – уж больно все быстро произошло. Караван даже не успел полностью остановиться, когда телеграфы снова легли на «полный вперед». Новость, однако, распространилась мгновенно. Весь экипаж вздохнул, в восторге от услышанного, но в горестном ожидании развязки.
Шарик был обречен… Мало кто верил в то, что после такой купели можно выжить. Арктика – место суровое. Даже люди, падавшие в ледяную воду и пробывшие там пять минут, далеко не все выживали, не перенеся холодовой шок.
- Ничего, - сказал доктор, принимая у старпома собаку, - я постараюсь вытащить собаку. Я знаю, как их нужно лечить – как грудных детей. Я попытаюсь.
Несколько суток, днем и ночью, каждые три часа доктор делал уколы, какие-то, только ему известные процедуры. Экипаж замер… Болен, очень болен был общий друг и любимец. Не было смеха, не было обычных, с азартом и громким стуком, «козла» и нардов по вечерам. Все посматривали на доктора, не решаясь спросить – как он?
То ли это всеобщая энергия экипажа, то ли опыт и старание доктора сработали, но Шарик, парализованный и почти неживой, ожил. Поговорка «Зажило как на собаке» оказалась вполне справедливой и вскоре он уже весело бегал по палубам и принимал любовь, которая в избытке предлагалась ему от всех.
Многое на ледоколе изменилось с тех пор. Совсем по-иному взглянули люди друг на друга. Кто-то что-то переоценил, кто-то в чем-то убедился в очередной раз, но никто не остался равнодушным к случившемуся.
Изменились и наши герои. Нужно было видеть, с каким радостным лаем и отчаянным вилянием куцего хвоста, Шарик летел навстречу улыбающемуся старпому, когда они случайно, а может быть и нет, встречались на палубе!
Только вот доктора с тех пор Шарик невзлюбил, но некоторые вещи нельзя объяснить и людям, а не то, что собакам!