Та страна, страна душевных бурь

Лет десять назад, без малого, я нашла в литературной газете (но точно не помню, в какой), удивительный рассказик-зарисовку Евгения Шкловского, посвященный Женщине.

Я вырезала рассказ Шкловского и лелеяла, как зеницу ока, позднее, для сохранности, ввела в компьютер. Сейчас, наверное, рассказ можно найти в Сети, но - не тогда.
Все это время я перечитывала его, примеряла на себе образ безымянной героини, ставила себя на её место, завидовала её раскрепощенности и умению унестись далеко и высоко.… И поняла, что мы очень близки.
Надо ли говорить, что время было другое. Мы были заморочены, зажаты, и свою радость публично выражать не умели, да и стеснялись. Большинство на концертах сидели чопорно, проглотив аршин. Мне только раз в жизни встретился похожий типаж. Нас мама познакомила, Надя была старше, человек семейный, очень живая и темпераментная, все время улыбающаяся – настоящий соционический тип Гюго. И страстно любила джаз. Именно она ввела меня в этот сумасшедший мир.
На концерте она вела себя именно так. Страстно. Счастливая от пребывания здесь и сейчас. Отбивала ритм, смеялась от души, подскакивала, аплодировала и восклицала в самых ярких музыкальных эпизодах, кричала «браво». Она не стеснялась и не стесняла себя, свою душу, свое тело. Она тоже самовыражалась. Для джаза это нормально. Время от времени она победно взглядывала на меня, делясь радостью и словно спрашивая: «Ну как, здорово? Не зря пришла?»
Первое время я больше смотрела на неё, выпучив глаза. Потом научилась себя отпускать… но лишь наедине с собой.

вот биография из Википедии:
Евгений Александрович Шкловский

Вот статья о нём:

Итак, предлагаю вашему вниманию рассказ Евгения Шкловского

Руки её мягко взлетают над головой и, грациозно развернувшись, неслышно ударяются друг о дружку ладонями. Полные округлые плечи двигаются в такт мелодии, а лицо дышит восхищением и страстью (скрипочка, скрипочка…). Движения такие маняще-женственные, что невольно перестаешь смотреть на сцену и, не в силах оторвать взгляд, украдкой скашивая глаза, смотришь только на неё. Снова на неё. Еще раз на неё. Больше никуда…
Она вся там, в песне, в мелодии, что даже неловко вторгаться сторонним взглядом, как бы подглядывая за таинством этого на грани бесстыдства слияния и саморастворения.
Длинные тонкие пальцы (на одном кольцо) слегка раздвинуты наподобие веера и расслаблены, ладони, соприкасаясь, не издают никакого звука, а как бы оглаживают ласково одна другую и тут же расходятся, отплывают, словно два парусника, плавно сочетаясь в движении с неторопливым поворотом корпуса и плеч. Она, похоже, забыла, что находится в зале, что люди вокруг, много людей, что все видят.
Даже неловко за неё. Происходит нечто очень интимное (скрипочка, скрипочка…), до неприличия (как если бы вдруг стала раздеваться, но это и необязательно), и то, что это доступно чужому, постороннему взгляду (моему), вызывает сначала неприязнь, а затем и протест.
В таком саморастворении, несомненно, есть нечто порочное, пусть это музыка, песня, голос певца (или певицы), танец… Ясное дело, искусство! Если, значит, искусство, то и все можно? Обо всем забыть и грудью поводить, плечами потряхивать, погружаясь прямо на людях. Ну ладно бы, все или хотя бы многие, а то одна-единственная! Ну ладно бы на сцене, отделенная от всех и для всех предназначенная, это другое дело. Тут и впрямь искусство: один исполняет, другие вкушают. Получают эстетическое удовольствие. Наслаждаются. Сопереживают. Тут граница, водораздел! Что позволено Юпитеру…
А в зале… Впрочем, не в зале суть. Не должно человеку настолько выходить из себя, выпадать в экстазе, сливаться и растворяться, теряя себя, чтобы совсем ничего не помнить и про зал, и про людей вокруг. Хоть какой-то кусочек крошечный, краешек самосознания, держащий дистанцию. Чтоб не до конца обнажаться, где уже не ты как бы, а стихия чистой воды, природа, поток, дух, инстинкт, неведомо что… Всё равно что раздеться, только еще больше, чем просто скинуть одежду, а явить себя как бы в самом, можно сказать, сокровенном, что нельзя, недопустимо, на свет! В этой её самоотрешенной, самозабвенной устремленности к сцене, в её округлых, страстных, призывных, отдающихся, сомнамбулистических движениях…
Постыдное, порочное есть и в моей завороженности, поглощенности её движениями, взлетающими руками и тягучим поворотом плеч и груди. Я – как кролик под втягивающим взглядом удава, как забывшаяся, оцепеневшая жертва перед покачивающейся головой кобры; малейшее трепыханье – вздрог внутри и опаданье. Флюиды. Гипноз. Воронка. Омут. Полет над гнездом кукушки.
А ведь я даже лица её не видел, этой незнакомой женщины, которая сидит через два ряда впереди (а каково тем, кто рядом?), только коротко стриженные каштановые волосы да притененный, смазанный полумраком профиль, ничего, впрочем, не говорящий. Профиль мимо.
Вообще непонятно, что происходит. Вакханалия какая-то! Иступленные менады следуют за божественным Дионисом. С каштановыми волосами через два ряда следует, помахивая-покачивая, всплескивая-опуская, подрагивая-подпрыгивая, потягивая-покручивая-заверчивая, сплетая-расплетая-обвивая… И я тоже (скрипочка, скрипочка…), как ни упираюсь, следую, тоже плечами судорожно повожу, словно что-то меня интересует в другой стороне зала, а сам готов засвиристеть-засвирелить, раздвоенным копытцем сатирически цокнуть, вслед за ней, за ней, за ними! Я тоже хочу туда – в ту солнечную страну, где страсть и нега, - цок-цок, цок-цок… Эх, когда бы мне теперь за вами – цок-цок, цок-цок…
В этом и кроется порочность женщины – в способности к полному самозабвению и растворению. В природе, в чувстве, в страсти. К полной и совершенной самоутрате. Женщине открыт доступ в ту страну, где мужчина, увы, редкий и случайный гость. Цок-цок. В той стране живут. Визитеров же и визионеров там не терпят, как не терпят на нудистском пляже одетых, а тем более в смокингах. Женщина изменяет необязательно тогда, когда сближается с другим мужчиной, а всегда, когда есть возможность оказаться-очутиться в той таинственной стране. И таких возможностей в силу самой способности у неё намного больше, чем у мужчины.
Однажды я видел, как девушка танцует с собственной тенью, точно повторявшей её гибкие плавные движения. И столько страсти, столько вдохновения было в её танце, такое было самозабвение, что все находившиеся поблизости смотрели только на неё, хотя и делали вид, что не обращают внимания и ничего не происходит. Да, она тоже была в той стране. И вообще, может, только кажется, что они здесь, а на самом деле они там. Т А М.
Цок-цок.
С танцующими, как у Шивы или Вишну, руками.
Я все еще цокал, спотыкаясь и запутываясь в свешивающихся со всех сторон лианах. Цокать тоже нужно уметь, иметь к этому талант или хотя бы расположенность, ну и, разумеется, любить это дело.
Нелепо и странно, конечно, ревновать совершенно незнакомую женщину, которой даже лица не видел (не говоря уже про ноги), да еще неведомо, к кому или чему. Как вообще можно ревновать то, чего нет, только на основании сладострастного покачивания плечами и беззвучных хлопков? Что лишено самости и лица?
Наверное, я просто завидовал ей. Её свободе и раскрепощенности. Я ревновал ту страну или её к той стране, о которой только и догадывался по её танцующим рукам-крыльям, уносившим её все дальше и дальше…