Град экспериментальный

Дочитала «Град Обетованный» братьев Стругацких.
......
Самое первое чтение навевало лёгкую скуку обилием рассуждений, совсем мне чуждых и о чуждых материях – культы личности с их величием, эксперимент над человеком… Головокружительные и противоречивые тайны сконструированного мира, вызывающего протест, привлекали более всего. Наверное, не вполне созрела, хотя была человеком вполне взрослым.
Некий экспериментальный Город, где собрана "коллекция человеков" разных времен и народов. Некий никому не понятный эксперимент неких таинственных Наставников, в котором "собранном с миру по нитке" обществу предстоит самоорганизоваться и реализоваться как счастливое коммунистическое. Впрочем, вру. Не вполне "само". Людям заданы некоторые направляющие. Например, они регулярно меняют "место в жизни" и профессию, дабы никто на одном месте "не засиживался". По существу, этим самосовершенствованию поставлен предел... Общество проходит почти все стадии становления, вплоть до фашистского переворота.
И вот организуется экспедиция, которая отправляется "вспять" - к самым истокам данного непонятного и необъятного образования, именуемого Город. Выясняют, что Городу - тысячи лет, и самые первые его вехи превратились в бесплодную пустыню. И выясняют, где его предел, точка соприкосновения с родным миром во Времени и Пространстве. До этого предела доходят двое главных героев, Андрей, попавший сюда пламенным сталинистом-коммунистом, и философ Изя Кацман.
До Нового года начала перечитывать вторично. Перечитала – внимательно и вдумчиво. Вспомнила «Куб» - тоже эксперименты и издевательства над человеком. Только в Кубе самоцель – насилие. А в «Граде» главное – путь, тяжелый путь к «пониманию» и «осознание того, как с этим пониманием жить». Возникли новые вопросы.
Поскольку героя с этим выстраданным знанием возвращают в начальную точку, в эпоху Сталинского царствования, а впереди предстоят еще круги, то: что ему делать с пониманием??? Просто жить с ним, оставаясь потребителем и посетителем, а значит, преумножителем «Храма Культуры», о котором говорил Изя Кацман. Или снова влиться в борьбу против ложного величия?? Того величия, от которого он отрёкся в Пантеоне статуй всех времен и всех народов? Что ждёт Андрея-нового в старом мире?
Повесть изобилует философскими размышлениями, вложенными в уста его друга Изи Кацмана, который не провозглашает их, а выдает «играючи». Даже, на первый взгляд, легкомысленно. В противоположность поддакивающему-подталкивающему Наставнику-экспериментатору из некоего над-мира, не то Ангелу, не то Демону, именно Изя, одержимый познанием, является истинным наставником. Он словно проводит Андрея по данному им кругу Ада. Приобретая и теряя друзей, пройдя путь от мусорщика до Советника, Андрей сбрасывает коммунистические и про-сталинские иллюзии, освобождаясь из идеологических цепей.
Ну, и кроме этого, «Град обетованный», остаётся увлекательнейшим чтением.
Каждое произведение Стругацких - это сокровищница мудрости, сборник цитат и афоризмов, даже ради этого необходимо их читать.

"Делам надо поклоняться, а не статуям. А может быть, даже и делам поклоняться не надо. Потому что каждый делает, что в его силах. Один — революцию, другой — свистульку. У меня, может, сил только на одну свистульку и хватает, так что же я — говно теперь?…"

О создании "сытого общества":
"...Вы отнимаете у людей заботу о хлебе насущном и ничего не даете им взамен. Людям становится тошно и скучно. Поэтому будут самоубийства, наркомания, сексуальные революции, дурацкие бунты из-за выеденного яйца…"
"... вы никогда не поймёте людей, которые кончают с собой в знак протеста..."
"...две стороны одного медяка -... либо голодный бунт, либо сытый бунт - выбирайте по вкусу..."
"... жалеть женщин и детей, плачущих от голода, - это нетрудно, это всякий умеет. А вот сумеете вы пожалеть здоровенного сытого мужика с таким вот... половым органом? Изнывающего от скуки мужика?..."

"Все лучшее, что придумало человечество за сто тысяч лет, все главное, что оно поняло и до чего додумалось, идет на этот храм. Через тысячелетия своей истории, воюя, голодая, впадая в рабство и восставая, жря и совокупляясь, несет человечество, само об этом по подозревая, этот храм на мутном гребне своей волны. Случается, оно вдруг замечает на себе этот храм, спохватывается и тогда либо принимается разносить этот храм по кирпичикам, либо судорожно поклоняться ему, либо строить другой храм, по соседству и в поношение, но никогда оно толком не понимает, с чем имеет дело, и, отчаявшись как-то применить храм тем или иным манером, очень скоро отвлекается на свои, так называемые насущные нужды: начинает что-нибудь уже тридцать три раза деленное делить заново, кого-нибудь распинать, кого-нибудь превозносить — а храм знай себе все растет и растет из века в век, из тысячелетия в тысячелетие, и ни разрушить его, ни окончательно унизить невозможно… Самое забавное, что каждый кирпичик этого храма, каждая вечная книга, каждая вечная мелодия, каждый неповторимый архитектурный силуэт несут в себе спрессованный опыт этого самого человечества, мысли его и мысли о нем, идеи о целях и противоречиях его существования; что каким бы он ни казался отдельным от всех сиюминутных интересов этого стада самоедных свиней, он, в то же время и всегда, неотделим от этого стада и немыслим без него… И еще забавно, что храм этот никто, собственно, не строит сознательно. Его нельзя спланировать заранее на бумаге или в некоем гениальном мозгу, он растет сам собою, безошибочно вбирая в себя все лучшее, что порождает человеческая история… Ты, может быть, думаешь, спрашивал Изя язвительно, что сами непосредственные строители этого храма – не свиньи? Господи, да еще какие свиньи иногда! Вор и подлец Бенвенуто Челлини, беспробудный пьяница Хемингуэй, педераст Чайковский, шизофреник и черносотенец Достоевский, домушник и висельник Франсуа Вийон… Господи, да порядочные люди среди них скорее редкость! Но они, как коралловые полипы, не ведают, что творят. И все человечество — так же. Поколение за поколением жрут, наслаждаются, хищничают, убивают, дохнут — ан, глядишь, — целый коралловый атолл вырос, да какой прекрасный! Да какой прочный!…"

Михаил Веллер, посвящение:

Секрет их литературы прост и трудноповторим. Они первыми в русской литературе сумели видеть сегодняшний день сквозь будущее и будущее сквозь сегодняшний день. Они никогда не писали фантастику – они писали о настоящем в предлагаемых обстоятельствах. И эти обстоятельства были как проверка на излом, проверка на качество, проверка на пригодность к будущему. В ракурсе этих предлагаемых обстоятельств ты видел настоящее неожиданным и многозначным.

Они писали блестяще. Чисто, смачно, завораживающе, - легко и иронично. Стиль их был как резьба по хрусталю. В русском рейтинге цитирования Стругацкие уже полвека стоят на втором месте – после Ильфа и Петрова и перед Булгаковым и Грибоедовым.

В далекие советские годы предмет лютой зависти маститых коллег составляла мировая востребованность – Стругацкие были самыми переводимыми и издаваемыми в мире советскими писателями.

Сегодня понимаешь, каким удивительным подарком судьбы была возможность ходить когда-то в семинар молодых фантастов Бориса Стругацкого, каким великим знаком признания была его рекомендация в Союз писателей, да как это нереально просто было пить кофе у него на кухне и мотать на ус ироничную и чеканную мысль хозяина.

Еще студентами мы разговаривали цитатами из Стругацких – любимых и официально малопризнанных современников, которые уже были классиками, но еще не были поняты как таковые. Читательская любовь к ним была лишена внутреннего чинопочитания и оглядки на авторитеты. Их мудрость и провидение были легки и естественны – внешняя легкость гения.

Прошло пятьдесят лет – и после всех бурь и переворотов жизней и литератур Стругацкие остались самыми читаемыми, издаваемыми, желаемыми, живыми из всей плеяды блестящих литературных современников той звездной эпохи. И продолжают звучать их фразы:

«Как лист увядший падает на душу…»