О.Берггольц на Окуловской земле

Три лета подряд в 1922-1924г в наш район приезжала Ольга Берггольц.
Юношеские впечатления о нашем крае остались с ней на всю жизнь и отразились в её произведениях.
Кто она, Ольга Берггольц, человек, о котором помнят, которого чтят, несмотря на все потрясения минувших десятилетий? Родилась в Петербурге 16 мая 1910 года, первые стихи написала ещё в школе. В декабре 1938 года её арестовали по обвинению в «связи с врагами народа», вышла на свободу в 1939 году и была полностью реабилитирована. В годы войны она работала на радио, вела репортажи, обращалась к жителям города. Берггольц - одна из самых известных поэтов блокадного Ленинграда: в 1942 году она написала «Февральский дневник» и «Ленинградскую поэму». Умерла в 1975 году.


"ТЫ ВЕЧЕРЕЕШЬ,ЗАРУЧЕВЬЕ."

«Сижу на пригорочке среди сосен, и такой простор кругом, такой голубой, пологий, русский, добрый, – такой только снился, да и то давно, – когда ещё снилась "та полянка", тоже новгородская, открывшая этот простор в детстве.

Дивной красоты сосна стоит рядом, со зрелой, широкой, архитектурной кроной, тёмно-зелёная, вся в золотых свечках. И все сосенки – в свечках, самые крохотные. Белые звёздочки цветущей земляники, ярко-голубые с сиреневым фиалки – умиления бескрайнего.

И этот голубой окоём, и холмы то в нежно-зелёных, то в желтовато-кирпичных красках, и синее-синее озеро среди холмов и леса. Жаворонки наполняют воздух упоительным, ликующим щебетанием, томно, глухо восклицает где-то в лесу кукушка.

"Господи, люблю Тебя и верю радости Твоей, без которой нельзя жить и быть".
Господи! Господи...
И правда, – молиться хочется и плакать».

(О. Берггольц. «Записи о Старом Рахино», 1949 год)

Вот затихает, затихает
И в сумерки ютится день.
Я шёпотом перебираю
Названья дальних деревень.
Ты вечереешь, Заручевье,
И не смутит твоих огней
На дикой улице кочевье
Пугливых молодых коней.
Ты знаешь, что за тёмным полем
Стоит старинный, смуглый Бор
И звёздным заводям Заполек
Вручает прясла и забор.
Крепки в Наронове устои
Старообрядческих годов,
И скобки древние у ставен,
И винный запах у садов.
А заповедные кладбища
Шмурыгой-лесом занесло,
И соглядатай не разыщет
И не прочтёт заветных слов.
Ты вечереешь, Заручевье,
Грибами пахнет по дворам,
А ты? Не знаю – где ты? Чей ты?
И кто с тобой по вечерам…

"ЭТО МОЁ!"

"Была у нас в детстве, в Угличе, такая игра... да нет, пожалуй, не игра, а что-то серьёзнее: вот, если увидишь что-нибудь поразившее воображение – красивого человека, необыкновенный домик, какой-то удивительный уголок в лесу – и если первый протянешь к этому руку и крикнешь: "Чур, это моё!" – то это и будет твоим, и ты можешь делать с этим что хочешь. Например, если это здание, дом, ты можешь населить его кем хочешь, рассказывать о них и о том, как они там живут, какие там комнаты или как ты сам там будешь жить. Если это человек, ты можешь вообразить о нём всё, что тебе хочется, дать ему любую жизнь; словом, всё можешь ты в воображении своём сделать с тем, что стало твоим. Но самое главное, что это – картина, город, человек – твоё, и никто из ребят не может уже покуситься на это, потому что все знают, что оно – твоё, и ты сам знаешь. И не было никаких сомнений, что это действительно принадлежит тебе. Тогдашнюю удивительно абсолютную уверенность в праве нерушимого обладания я помню по сей день... "Моей" была картина Куинджи "Лунная ночь на Днепре"; "моей" была старшеклассница Таня Козлова, девушка с круглым русским лицом и тихими, большими серо-голубыми глазами, не красавица, даже немножко курносая, но такая милая, что глаз нельзя было отвести; она и не знала, что она – "моя". "Моим" стал Севастополь, матрос Кошка и адмирал Нахимов, когда мы прочитали книжки Лукашевич и Станюковича об обороне Севастополя; Муська мне ужасно завидовала, и хотя я великодушно уступала ей французов и даже Наполеона, она говорила: "Куда мне их..." Потом ещё "моим" был одни ручеёк и лесу, выбегавший из-под зеленоватого, точно плюшевого камня, прозрачный, неистово светящийся и ужасно ворчливый. Он ворчал и бормотал почти по-человечески, во всяком случае одно слово, которое он баском упрямо твердил – "буду-буду-буду-буду..." – было слышно совершенно ясно... Кем он собрался быть – он не говорил... Наверное, каким-нибудь чудным водопадом, но где-то так далеко, куда мы не могли дойти. Да много чего у меня было в детстве, столько богатств, столько "моего", что и не вспомнить...»

(О. Берггольц. «Дневные звёзды»)

РОДИНА,СВЕТ,ЖИЗНЬ

«...А ночью я видела свой любимый сон. Их два у меня, любимых сна, очень похожих друг на друга. Мой первый, самый главный и любимый сон – это про Углич, про город, где мы жили, пока папа воевал на Гражданской, – я уже рассказала об этом. А второй мой любимый сон – это как раз про ту самую полянку, куда не пустили нас родители в светлый дождливый день за грибами маслятами. Она была в Новгородской губернии, возле деревни Заручевье, куда ездили мы на каникулы несколько лет подряд. И вот мне снилось, как я иду к той самой полянке – так, как и ходили мы в отрочестве, – по узенькой тропочке через очень густую, старую ольховую рощу, полную тревожного, несомненно что-то значащего сумрака, и шороха, и бормотанья невидимого сердитого ручья, бегущего по тёмно-ржавым палым листьям между замшелых камней. Долго вьётся чёрная, сырая тропка в сумраке и ропоте насторожённой рощи, идёшь по ней, и немножко чего-то страшно, но как только ступишь за последнюю ольху, на ту самую полянку – сразу так и обдаст тебя сияющий, зеленоватый, мягкий свет: на полянке нежнейшей зелени трава, с боков – берёзки с мелкими своими листьями, и с полянки настежь распахивается могучий, светлый, тихий-тихий простор. Ведь полянка-то на обрыве, на крутизне, и с обрыва видно далеко вокруг и внизу: необъятно стелются чуть обозначенные, мягкие холмы, луга, луга на них, синие толпы лесов видны вдали, узкая голубая речка вьётся и мерцает внизу, избушечка стоит над нею, простор и свет, русский, мудрый, добрый.

И если мне никогда не снилось, что я дошла до угличского собора, то до той самой полянки я во сне всегда дохожу и долго стою на ней, и долго упивается сердце красой открывшегося простора, и я просыпаюсь освежённой, как-то по-особому спокойной и уверенной, потому что знаю: это существует не только во сне, но и наяву – родина, свет, жизнь...»

(О. Берггольц. «Дневные звезды")

КРЕСТ ОЛЬГИ БЕРГГОЛЬЦ

...И когда меня зароют,
Возле милых сердцу мест,
Крест поставьте надо мною,
Деревянный русский Крест!
«Как я жажду обновленья»

(1940 –1946 гг.)
Это желание Ольги Берггольц было исполнено.....
Нашли то место,которое в своей книге описывала Ольга.Теперь оно называется "Ольгина полянка".

Случись вам оказаться в Заручевье и вы пойдёте в направлении Смоленской церкви, то, уже подходя к Высокоостровскому кладбищу, как раз неподалёку от Ольгиной полянки, увидите дубовый Поклонный крест с мемориальной табличкой. На табличке – текст, ещё в 1984 году утверждённый решением Исполнительного комитета Окуловского районного совета народных депутатов «об увековечивании памятных мест в Окуловском районе». Решение было принято, но в связи с крахом советской власти не реализовано, наверное, по Божьему произволению, иначе висела бы табличка без креста, а это даже не полдела. «Деревянный русский крест», «возле милых сердцу мест», освятил местный батюшка о. Игорь (Пузряков) и в Смоленской иконы Богородичном храме отслужил панихиду.